ЕВГЕНИЙ ПИСАРЕВ: «НИКАКИХ ЗАСЛУГ ИЗ ПРОШЛОГО НЕ БЫВАЕТ»

Недавно вас пригласили в Большой театр для постановки оперы П.И. Чайковского «Мазепа». Что для вас главное в этой опере? Играет ли важную роль в спектакле исторический контекст? Что важнее: любовь или другие аспекты этой истории?

— Мне кажется, ставить «Мазепу» как интимную историю о любви двух человек неправильно. Я даже не уверен, что большая любовь там была. Безусловно, Марию, ставшую жертвой чужих амбиций и погибшую в этом океане страстей, жалко. А сам Мазепа симпатии у меня не вызывает, мне не нравятся тираны, пытающиеся руководить толпой, не считаясь с человеческими жизнями. Он — человек мощный и постоянно одержим победами: завоевав Марию, он стремится покорять всё новые и новые вершины.

Вы всегда работаете со своей командой: Зиновием Марголиным, Альбертом Альбертсом, Дамиром Исмагиловым, Ириной Кашуба. Для вас они — единомышленники, соавторы?

— Конечно. Постановка на исторической сцене Большого театра была вызовом не только для меня, но и для всей команды. Будто идёшь в экспедицию по непроверенному маршруту, не зная, с чем столкнёшься… Работая над «Мазепой», я изначально представлял себе картину в опасной зоне, где идёт война между двумя государствами. Марголин и Альбертс с большим воодушевлением отнеслись к моей идее. С одной стороны, она придаёт масштаб и эпичность, и это уже не бытовая история. С другой стороны, не все её приняли. В процессе постановки я сам учился, потому что батальные сцены для меня — это нечто новое. К тому же, в отличие от драматического театра, где все бразды правления у режиссёра-постановщика, в опере есть музыкальный руководитель. И работа сценографа тоже очень отличается от работы в драме. Режиссёр не может, не имеет компетенций всё контролировать, но обязан за всё отвечать. Поэтому драматические режиссёры не очень-то идут в музыкальный театр. Как худрук Театра Пушкина я на своем месте. В других театрах мне нужно «выпить чужую чашку чая».

Вы — обладатель многих театральных премий. Для вас, как для режиссёра, это является показателем удачного спектакля, похвалой? Насколько это важно для вас?

— Из своего кабинета я убрал все призы и награды. Это же просто куски стекла или металла, не значащие ничего. Никаких заслуг из прошлого не бывает — вот чему меня научили награды. Я не думаю о них, когда работаю, хотя, конечно, получать их приятно — приятно, что мой труд оценили. Но здесь огромна роль случайности. Я был в жюри «Золотой маски» — это очень интересный опыт. Тогда я понял, что выбор того или иного спектакля полностью зависит от людей, собравшихся в жюри. Как у Грибоедова: «Чины людьми даются, а люди могут обмануться».

«ЕСЛИ РЕЧЬ О КАКИХ-ТО РАРИТЕТНЫХ ВЕЩАХ, ТО ПУСТЬ ЛУЧШЕ ЭТО ВСЁ БУДЕТ ХРАНИТЬСЯ В БАХРУШИНСКОМ МУЗЕЕ»

Уже не первый год вы возглавляете театр с такой интересной историей. Ранее в интервью вы отмечали важность наследия Камерного театра, память об основателях Александре Таирове и Алисе Коонен, также вы поставили спектакль к юбилею Камерного театра. Кроме того, Бахрушинский музей к этому юбилею выпустил красочный альбом, посвящённый художникам, работавшим в Камерном театре. Каково ваше отношение к наследию Театра им. Пушкина и к созданию музея Камерного театра?

— Если речь о каких-то раритетных вещах, то пусть лучше это всё будет храниться в Бахрушинском музее.

От Камерного театра осталось не так много: какие-то вещи были уничтожены, разворованы и разграблены. Мейерхольд в свое время отдал распоряжение стенографировать репетиции, как бы готовя себя к вечности. С Таировым другая история: они с Коонен будто жили в башне из слоновой кости, без прошлого и будущего. Сам театр исчез, ушёл в историю, но я горжусь нашим прошлым. У Николая Эрдмана есть куплет, где сатирически, но, тем не менее, очень точно говорится об этом театре:

«Есть театры и такие,

Что таких на свете нет, —

Сам находится в России,

А на самом деле нет…

Что в нём русского помину,

На французский всё манер.

И играет Катерину — Адриенна Лекуврер».

Экзотический театр, живший посреди серой Москвы, он будто из другого мира. И, конечно, ему был предначертан плохой конец. В этом году хотим организовать лабораторию, знакомя публику с историей этого театра. Будем раз в месяц устраивать читки забытых пьес, которые ставили в Камерном. Там был уникальный репертуар.

Расскажите о планах на новый сезон.

— Начинаем со спектакля Дмитрия Крымова «Костик», который безусловно является очень важным событием для нашего театра. Дальше — сразу несколько премьер: в сентябре — «Швейцария» в постановке Татьяны Тарасовой, «Машалава» режиссёра Владимира Киммельмана. В ноябре — новая постановка Алексея Золотовицкого «Стражи Тадж-Махала», в апреле — «Слуга двух господ» в постановке Юрия Муравицкого, в конце сезона — «Выпускник» режиссёра Данила Чащина. Кроме того, обширная гастрольная программа по России: Ульяновск, Новокуйбышевск, Омск, Калининград, Новосибирск; международные гастроли со спектаклем «Рыцарь пламенеющего пестика» Деклана Доннелана. К юбилею Веры Валентиновны Алентовой планирую поставить спектакль «Мадам Рубинштейн» по пьесе Джона Мисто.

«ДЛЯ МЕНЯ ПРЕПОДАВАНИЕ — НЕОБХОДИМОСТЬ ОБЩАТЬСЯ СО СЛЕДУЮЩИМ ПОКОЛЕНИЕМ, «УЧИТЬСЯ, УЧАСЬ», КАК ГОВОРИЛА МАРИЯ ОСИПОВНА КНЕБЕЛЬ»

Будучи театральным педагогом, вы воспитали уже не одно поколение студентов, которые затем стали востребованными артистами в театре и кино. Что вы отмечаете в студентах и считаете важным фактором в становлении профессионального актёра?

— Для меня преподавание — необходимость общаться со следующим поколением, «учиться, учась», как говорила Мария Осиповна Кнебель. Мне раньше казалось, что я не могу научить стать артистом, но могу научить отношению к партнёрам, театру, человеческой составляющей профессии. Ведь чем артист наполнен, то он и транслирует. Если он пустой человек, то кроме технических навыков ничего транслировать не может. Сейчас все молодые артисты и поют, и танцуют, и говорят по-английски, но почему-то всё равно мы редко видим наполненность. Мои курсы считаются успешными, они востребованы, их везде хвалят, принимают. Но есть то, что, к сожалению, мне не удалось до них донести. Олег Павлович Табаков говорил, что отсутствие чувства благодарности — один из самых страшных грехов. Это не значит, что мне должны постоянно кланяться и бесконечно говорить «спасибо», это значит, что не надо быть Иванами, родства не помнящими. Студенты приходят, ничего не зная и не читая. Даже если я их заставлю прочитать книги, повлиявшие на меня, посмотреть фильмы, изменившие моё мировоззрение, на них это, увы, не произведёт никакого впечатления. Им интересны сегодняшние фильмы, сегодняшние технологии и сегодняшний театр. Когда я говорю о благодарности, я говорю и о памяти, уважении к корням. Я работаю в театре Пушкина и чувствую, что свои силы черпаю в любви к Таирову и Коонен, к тем людям, которых ещё застал, которые посвятили жизнь этому театру. Раньше и Школа-студия МХАТ производила впечатление братства, которое было до тебя и будет после. Сейчас многое теряется, жизнь очень быстрая. Для нынешних студентов это — место, где они получают знания для движения дальше.

Что вы считаете самым важным из того, чему научились у Олега Павловича Табакова?

— Несмотря на то, что его нет с нами уже несколько лет, я до сих пор продолжаю учиться у него, продолжаю его открывать, часто думаю о нём, внутренне с ним советуюсь. Он пережил огромное количество предательств, но научился прощать и любить тех, кто его предал. Это очень мощное качество сильного, самодостаточного человека, я пока так не могу. У него была тяжёлая судьба, он пережил войну, но внутренне был очень здоровым человеком, всё болезненное всегда воспринимал с иронией. Его любимым спектаклем в МХТ им. А.П. Чехова, спектаклем, на который сильнее всего откликалась его душа, был мой «Конёк-Горбунок».

Является ли для вас приоритетной концепция «театр-дом», о которой вы ранее заявляли в своих интервью?

— В каждом театре по-разному. Многие понимают дом как богадельню, куда можно тащить свои проблемы. Я под домом понимаю компанию людей, заряженных общей энергией, которым радостно вместе расти в профессии. У нашего театра счастливая пора: люди тратят творческие силы друг на друга, на творчество. Это большая редкость. Я понимаю, что могу уйти из дома, и здесь не будет ссоры, разлада или захвата власти. Очень люблю своих артистов и уверен в них, потому что они — настоящая команда.

Каким вы видите театр будущего?

— Это сложный вопрос. Театр выживет, только если человек останется в нём главным действующим лицом. Всё-таки зритель приходит на встречу с незнакомым человеком, на его глазах переживающим стрессовую, трагическую или счастливую историю. Сидя в комфортном кресле, публика видит что-то, что могло бы с ней произойти, чего она боится или, наоборот, о чём мечтает. Театр — это диалог между зрителем и актёром, как бы старомодно это ни звучало.

Текст: Ани Арутюнян

Фото: Анастасия Воронова